Я помню, как она обрезала волосы. Прислала мне фотку. Пишет: «Ну как?» Отвечаю:  «Классно, тебе очень хорошо». А сама думаю: «Ну и уродство».
Она жила тогда где-то на Славутиче, встречалась со своим унылым парнем и все время твердила мне, что я не умею дружить. Я отвечала ей, что не стоит от меня чего-то ждать. И что вообще за странные фразочки – умею, не умею. А сама думала: «Ну и дела».
Глаза у нее были какие-то прозрачные, не голубые и не зеленые, какие-то астеничные, если так вообще можно о глазах. Еще и отсвечивали чем-то серебристым. Странные, в общем, глаза. Кожа очень белая, но не такая, как у некоторых взрослых с хорошей генетикой: не упругая, без здорового румянца и фарфоровой белизны. Просто белая кожа, эти болезненные глаза, маленькие ушки, нос с портрета про Беатриче Д’Эсте и какой-то идеальной формы рот. Короче, она была красавицей, но только не с первого взгляда. А, ну и конечно, у нее были прекрасные волосы, цвета ржи или чего-то, что собирают хлебопашцы на летнем поле, чего-то, что вызывает в голове именно такой ряд: поле с жирным солнцем посередине, колоски, женщины с советских картин с крепкими силуэтами –  именно этот и никакой другой. Ряд. И во всем этом ощущение законченности, живости, наличия завтрашнего дня. Такие у нее были волосы. Как рожь, солнце или эти женщины. Приглаженные, ненаэлектризованные, волосинка к волосинке. Но, конечно, она решила, что от них нужно избавиться – ведь только и слышала о них, и так страдала, так сильно страдала от этого: «Оу, у тебя такие красивые волосы, прямо можно в рекламе снимать!» – «А как же мои глаза, как же мои уши и то, как все это чудесно сложилось? Как же онтология Платона и моя любимая музыка? В срань цвет ржи», – так она себе наверняка и сказала, и обрезала свои волосы.
– Почему ты вообще решила их обрезать?
– В смысле? Типа жалко – они же такие классные, как в рекламе? И ты туда же?
– Я имею в виду, если это жажда перемен, ты могла бы купить линзы, нарастить ресницы пучковым методом, сделать перманентный макияж.
– Перманентный макияж? Мы что, в 2002-м?
– Ну, я не знаю.
– А я знаю. Ты хочешь сказать, что волосы – это мое единственное неоспоримое достоинство. Мое сокровище. И нужно быть либо очень смелой, либо очень уверенной, либо очень сумасбродной, чтобы это сделать.
– И что в этом плохого? Что плохого, даже если я и такое хотела сказать?
– Просто ты никогда меня не поймешь. У тебя все нормально, у тебя нет таких волос. То есть человек при общении с тобой не будет циклиться на твоих волосах. Он будет концентрироваться на внутреннем мире, на том, какой у тебя тарифный план на “Нетфликсе” и какие у вас отношения с братьями и сестрами.
– У меня нет братьев и сестер.
– Не важно. Ты же понимаешь, что не важно.
– Понимаю, но ты сейчас почти сказала, что я уродина.
– Зачем ты это говоришь? Ты же вылитая Шанталь Гойа в ее двадцать, и это твердит процентов 85 твоих знакомых.
– Ну и чем это не тождественный твоим волосам кейс?
Конечно, для нее это был никакой не тождественный кейс. В тот день она долго гуляла со своим парнем по Днепровской набережной, думала о трансцендентальных диалектиках (хотя вряд ли), заходила в кафе и ела свои любимые пирожные – картошку с орехами в форме груши. Она могла съесть штуки три почти подряд. Мы не виделись месяцев пять. Пять или четыре, в общем, наш с ней стандартный промежуток времени.
Как-то мы встретились и почти целый день болтались по городу. Мы ели раков и пили пиво, потом пошли в центр брызгаться нишевыми парфюмами, пахнущими, если верить этикеткам, джазовым клубом, чистым воскресным утром или односолодовым виски. Мы обсуждали комплексные обеды, лаунж-зоны в офисах, мезотерапию и новый, ранее неопубликованный, сборник рассказов Фицджеральда «Я за тебя умру». А потом я спросила:
– Так а че я не умею дружить? Из-за этих наших перерывов в пять месяцев что ли?
– Ну да. С тобой нет постоянства. Для меня это в дружбе важно.
– Нам же не по 13, серьезно. Какая разница, как часто мы видимся, если нам есть что обсудить, есть что рассказать друг другу.
– Именно из-за этой безответственной точки зрения ты и не умеешь дружить. Как по мне. Конечно, только как по мне.
– Спасибо, что не обобщаешь. Я так не считаю. У меня так со всеми, не только с тобой. Почему это для тебя так важно?
– Ладно. Я уже смирилась, что нам не стать друзьями. Ну, то есть мы друзья, но в моей отдельной нише. Друзья, но у нас нет собственных стикеров в телеграме, понимаешь? Для меня дружба – плотное перекидывание мячика. Если кто-то забудет кинуть в ответ, отойдет надолго перекурить или попадет в кусты, игра становится не такой синхронной, не такой всепоглощающей. И вот с тобой эта игра в мяч – она как бы есть, но какая-то не такая. Понимаешь?
Понимаю. В школе мы переписывались с лучшей подругой письмами на переменах и менялись айподами. Мне приходилось слушать транс, а подружке русское эмо. Хуже не придумаешь. Мы клялись в этих письмах, что всегда будем вместе, а в 22 будем жить по соседству в Париже (влияние песни Friendly Fires – Paris). Сейчас мы едва ли спрашиваем друг у друга как дела в личке инстаграма.
Потом были еще, в студенчестве. Мы воровали фисташки, вскрывая их прямо в супермаркете и высыпая все в мою огромную сумку с тетрадками на пары. Пили шампанское в ободранной ванной в съемной квартире. Готовились к лабораторным по электротехнике в дыму от аппарата с мокрым. И тоже почти клялись.
Дальше были еще и еще. Но почти все с перерывом в пять месяцев.
Ненавижу все игры, связанные с мячами.

Читайте нас в Telegram-каналі, у Facebook та Instagram

Ми залишаємося незалежним та чесним жіночим виданням вже 7 років. На відміну від багатьох жіночих сайтів ми прагнемо відверто говорити про жінок та надати платформу для різноманітних голосів, які розповідають про справжнє життя, реальні проблеми жінок, їхні потреби, страхи, надії, про їхній досвід, успіх та досягнення. Кожна з нас заслуговує бути почутою. Кожна з нас може бути прикладом та натхненням для інших. Кожен, великий чи невеликий, внесок неймовірно цінний — він має важливе значення для захисту нашої редакторської незалежності та існування цього проєкту. Підтримайте The Devochki — від 50 гривень. Дякуємо!