Как я удалила матку

від | Лют 20, 2019 | Дівчина говорить, Здоров'я

Это должен был быть обычный плановый осмотр у гинеколога, с той разницей, что по моему “плану” он задержался на несколько лет. Менструации шли четко как швейцарские часы, боли внизу живота, кроме привычных в первый день месячных, не беспокоили. Секс не доставлял дискомфорта, а сплошное удовольствие, партнеры не менялись, чтобы волноваться о ЗПП. Казалось, нет ни одной причины залезать в неудобное гинекологическое кресло лишний раз.
В последние годы немного изменился ритм и длительность менструации – несколько дней она “раскачивалась”, прежде чем кровь начинала идти в полном объеме, а спустя три стандартных дня активных выделений требовалось еще пару дней, чтобы все сошло на нет. Я связывала это с тем, что становлюсь старше, со стрессом, с образом жизни и особенностями организма. Потом узнала, что это признак миомы – доброкачественного новообразования на стенке или шейке матки.
Перелом случился внезапно. За четыре месяца до того, как оказаться на операционном столе, а затем навсегда распрощаться с менструациями, я стала их заложницей.
Кровотечения усилились в разы, и вот я уже стою у полок с прокладками размера 4+ и выше; спать без тампона в довесок к прокладке больше невозможно. Никогда ранее мне не доводилось прибегать к таким методам защиты ни ночью, ни днем.
Пережив пару подобных циклов я решила, что время “планового осмотра” пришло и бьет в набат, осталось дождаться окончания очередной менструации. Она была ужасна. Уже не помогали ни гигантские прокладки, ни комбинации с тампонами – кровь буквально лилась из меня, как в хорроре категории “Б”.
В какой-то момент, выйдя из дома и не успев пройти и трех кварталов, мне пришлось срочно бежать назад. Вся в крови, обернувшись курткой, я кое-как вернулась домой, залезла в ванну и в шоке наблюдала, как из меня вываливаются кровавые сгустки.

Гинеколог сразу отметила узел внутри матки – он занимал почти всю ее полость. Она выписала направление и поставила предварительный диагноз – миома. Контрастное МРТ показало у меня пять опухолевых узлов – матка была просто нашпигована ими и увеличена в два раза.
В большинстве случаев миома имеет множество очагов в матке, размеры каждого из них варьируются от нескольких миллиметров до нескольких сантиметров. Чтобы определить размер миомы, врачи-гинекологи проводят аналогию с беременностью, то есть размер матки сравнивают с размером органа на разных сроках беременности в неделях. Миома часто характеризуется не болями, а сильными кровотечениями – опухоль не дает стенкам матки сократиться, и менструация продолжается. В какой-то момент границы цикла стираются и кровотечение становится бесконечным, грозя анемией и рискуя убить вас в результате кровопотери.
Картину омрачало то, что у меня одновременно присутствовали чуть ли не все виды миом –  узлы в полости и в стенке матки, а также узел, растущий в брюшную полость.
Миому внутри матки удаляют вагинальным путем. Процедура малоприятная, ее проводят под местным наркозом, чтобы контролировать состояние пациентки. Я понимала, что операции не избежать, и морально готовилась. Но хирург, взглянув на заключение МРТ, окончательно выбил почву из-под ног: удалению подлежали всего три из пяти миом, и нет никаких гарантий, что оставшиеся недоступные для оперирования не продолжат рост, раздувая матку и грозя повторной операцией.
Я оказалась в безвыходной ситуации: оставить все как есть и пробовать гормональную терапию невозможно из-за обильных месячных. До климакса еще далеко, значит, менструации продолжатся, но через несколько месяцев из-за кровопотери оперировать пришлось бы в ургентном режиме. Удалить две или три из имеющихся – это пережить болезненную и дорогую операцию, а затем восстановление, сесть на гормональную терапию, переживать из-за оставшихся миом и мучаться с обильными выделениями и месячными по полторы недели.
Кардинальное решение – гистерэктомия – удаление матки. Мозг не хотел принимать эту информацию, но интуитивно я почувствовала необратимость крайних мер. Спросила профессиональное мнение нескольких специалистов. Они подтвердили, что в данном случае все показания на гистерэктомию, но, естественно, окончательно решение оставалось за мной.
Врачи аккуратно подходят к этой теме – особенно с нерожавшими женщинами. Психологически удаление матки – всегда серьезное потрясение, даже если женщина, как это было в моем случае, не имеет четких репродуктивных планов. Вскрывается целый пласт проблем и страхов – от самой операции до мыслей о собственной полноценности как женщины и массы других переживаний и вопросов, которые, как мне казалось ранее, абсолютно меня не волнуют.
Ежегодно в Европе около 400 тысяч женщин удаляют матку по разным показаниям, почти половина случаев – это фиброзные опухоли, вызывающие сильные кровотечения. В США самый высокий уровень подобных операций – почти 600 тысяч ежегодно. По Украине не удалось найти данных о количестве производимых гистерэктомий в год. Эта процедура не из дешевых – стоимость в частных клиниках достигает 60-70 тысяч гривен.

Мне повезло с хирургом – специалист по лапароскопическим операциям, один из тех, кто, как говорят блогеры, “принес этот тренд в Украину”. Здесь важно наладить контакт. Если его нет, то лучше не ложиться под нож этого человека и не подставлять ни его, ни себя.
Лапароскопическая гистерэктомия – это удаление матки без вскрытия брюшной полости. По сравнению с разрезом при абдоминальном доступе – явное преимущество. На животе делаются несколько небольших разрезов – один для камеры, другие для инструментов хирурга. У каждого врача обычно свой собственный инструмент – к нему привыкаешь, чувствуешь его, с ним комфортно работать. Манипуляторы режут ткани электрическим разрядом. Врач наблюдает все на мониторе. Матку отсекают внутри брюшной полости, а затем извлекают через влагалище. Далее делают внутреннюю пластику: сшивают и закрепляют связки, чтобы зафиксировать влагалище и обезопасить от возможных последствий – ослабления мышцы мочевого пузыря, выпадения влагалище и прочих оказий. Эта работа занимает половину, если не больше, времени операции.
Время играло против меня – если делать лапароскопию, то только сейчас. Еще месяц, и матка увеличится так, что вытащить ее через влагалище будет уже невозможно, и останется лишь полное вскрытие.
Некоторые спокойно относятся к медицинской теме, любят сериалы про доктора Хауса и больничку. Я не из тех. По словам врача, я гордо вхожу в 10% пациентов, впадающих в ступор и истерику перед перспективой операционного вмешательства. Я из тех, кто сторонится людей в белых халатах (даже если это массажисты в СПА), а из таблеток знает активированный уголь, смекту, аспирин и парацетамол при простуде. Удалять матку? И извлекать через влагалище? Нет, спасибо, остановите Землю, я схожу.
Наступили темные времена. Шок и трепет, агония и леденящий ужас, отвращение, неприятие, стыд – любые подробности предстоящей процедуры ввергали меня в отчаяние и депрессию. Мысли о формате самой операции, о том, что меня будут трогать и потрошить, что все, что я смогу родить в этой жизни – только собственную матку, истязали и истощали. Необходимость надеть специальные компенсирующие чулки и оставаться в них три дня после операции (это делается, чтобы предотвратить образование кровяного сгустка, способного вызвать сердечный приступ) казалась невыносимой и почему-то унизительной. Любая деталь могла вывести из себя. А подробности появлялись и появлялись – в довесок к чулкам то катетер в мочевом пузыре, то глотание зонда, которое надо было пройти перед операцией с кучей других анализов и процедур, то режим без еды и воды, то очищающие клизмы – все, что вы боялись и не хотели знать, и были правы.
Я рыдала, не могла работать, не видела ни смысла, ни перспектив, напивалась несколько раз, смотрела видео подобных операций и опять рыдала. Сложно было сконцентрироваться на чем-то отвлеченном, невозможно забыть и не думать о предстоящем хотя бы на 10 минут. Хотелось убежать, бросить все и проснуться там, где никто тебя не знает и ты сама не знаешь, кто ты. Тело стало моей ловушкой, моим недругом. Сон давал небольшую передышку, но, открыв глаза, я вновь погружалась в кошмар наяву, и проснуться было невозможно. Казалось, я знаю, что такое депрессия, но только тогда поняла, что все предыдущие разы в жизни были просто плохое настроение, усталость и грусть.
Близкие помогли пережить эти недели. Я представляла, как бы сходила с ума, случись такое с любимым человеком, – это даже сложнее, чем когда все происходит с тобой самой, и я держалась ради них.

Мы начали готовиться к операции. Вопросов было много – от риторических “Почему я?” до прикладных: как я буду ходить в туалет после операции, что останется внутри, не провалятся ли внутренние органы в образовавшуюся пустоту, не потеряю ли я чувствительность и сексуальное желание, буду ли я ощущать себя недоженщиной, не начнется ли менопауза после удаления, куда денут извлеченную из меня матку и еще миллион безумных, глупых и вполне логичных вопросов. Я записывала их в блокнотик. Надо отдать должное доктору, терпеливо выслушивавшему все мои страхи и сомнения. Хороший хирург режет 10% времени, остальные 90% – это психология и работа с пациентом.
“В животе – коммунальная квартира”, – говорил он. – “Пустоты на месте матки не будет, все органы распределятся и займут всю площадь – кто первый встал, того и тапки”. “Через два дня вы будете бегать по лестницам”, – заверял он меня.
Как я удалила матку, The DevochkiОперацию назначили на 14.00. Я сидела в одиночной палате в тех самых долбанных чулках, с катетером в вене и абсолютным пониманием, что чувствуют люди, приговоренные к смертной казни в назначенный день. И, хотя им приносят последний обед, а не клизму, думаю, они с радостью поменялись бы со мной местом.
“Залезайте на стол”, – мне разложили руки “по-христиански” на 180 градусов, подключили капельницы. Я уперлась взглядом в часы на стене, брендированные названием клиники. “Отличный продакт-плейсмент”, – успела подумать, вдыхая газ. Отключаясь, ляпнула в полубреду какую-то глупость анестезиологу. Все в операционной засмеялись. Занавес.
Спустя несколько дней, отлежав обязательные 48 часов в клинике (я никогда так долго не проводила на одном месте, да еще и в кровати) и прочитав автобиографию Энди Уорхола (теперь мы с ним связаны болезненными переживаниями на всю жизнь), я вернулась домой. Бегать по лестнице совершенно не хотелось, но ходить я могла, а основной виртуозной задачей и целым искусством стало умение попИсать.
Лапароскопическая операция отличается тем, что восстановление идет гораздо быстрее, швы маленькие, пациентка почти сразу может вставать и передвигаться. Через 10 дней, глядя на мой живот, вряд ли можно было предположить, что внутри развернулась кровавая баталия и меня лишили довольно крупного органа.
Если снаружи все выглядело вполне неплохо, то внутри назревали серьезные проблемы – как говорится, “если вам кажется, что все идет хорошо, значит, вы чего-то не заметили”.
Врачи рекомендовали продолжить пить успокоительное. Я же на взводе, в состоянии аффекта после операции (ну, или на лекарствах, кто знает) радовалась, что самое страшное уже позади и не понимала, зачем мне теперь все эти персены и глициседы.
В первый же вечер дома, оставшись одна, я расплакалась так, как, кажется, не плачут даже младенцы. Этот поток было не остановить: все страхи, нервы, напряжение – все исходило изнутри, и, казалось, конца и края не будет ливню слез. После наступила полная тишина и пустота. “Что со мной сделали?” – одна мысль тупо стучала в голове. – “Кто я теперь?”
Неожиданно началась посттравматическая депрессия. Она была ничем не лучше нервного напряжения перед операцией. Я чувствовала себя Франкенштейном – склепанным из кусков то ли живым, то ли полумертвым, то ли женщиной, то ли недоразумением, ошибкой природы или творением доктора.
Я попросила видео операции – надо было видеть, чтобы понять и принять произошедшее. Досмотреть запись смогла лишь в несколько подходов. В вихре охвативших эмоций, несмотря на потрясение от увиденного, было еще одно чувство – восхищение работой хирурга. Это высший пилотаж. Для меня до сих пор существуют две профессии, которые приводят почти в священный трепет по уровню мастерства и ответственности, – хирургия и пилотирование авиалайнера.
Послеоперационные восстановительные процедуры включали в себя обработку швов рассасывающим кремом, таблетки для желудка (операция очень негативно влияет на органы пищеварения из-за обилия лекарств, которые приходится пить, колоть и засовывать в себя). Кстати, насчет засовывать – были еще бесконечные заживляющие свечи. Как я и подозревала, в этих деталях скрывался не один дьявол – свечи пришлось использовать еще почти месяц, а потом еще пару недель, когда шов внутри влагалища прижгли, чтобы он, наконец, зажил и не кровил. Именно от заживления раны зависит длительность выделений – это еще одно малоприятное последствие гистерэктомии.
И тут империя нанесла новый удар: измученный лекарствами, нервами желудок и раздраженный всеми препаратами и свечами кишечник дали сбой – начались острый панкреатит, гастрит и дисбиоз. Как результат – два месяца строжайшей диеты, куча таблеток и последствия, которые я пожинаю до сих пор.
Все в этой жизни имеет две стороны: операция стала переломным моментом, избавившим меня от хандры любого вида, беспричинных жалоб и псевдодепрессий – то, чем мы так любим страдать, не находясь перед лицом реальных и необратимых ситуаций.
И даже мой посттравматический синдром оказался не таким драматическими – я быстро развеяла его, вырвавшись через три недели после операции с больничного режима на уикенд в рождественскую Вену.
Проблемы с желудком, наконец, заставили меня отказаться от алкоголя и научили здраво питаться – и не по принуждению, а по ощущениям и потребностям организма. Кожа улучшилась, вес стал почти таким, как всегда хотелось в угаре гастрономического беспредела.
Главное – я поняла, насколько любима и важна своим близким и как глубоко люблю их.

Через 10 дней после операции проснулось явное сексуальное желание; ровно через две недели я уже занялась сексом, и оргазм был (точка). Был потрясающим. Либидо не просто не исчезло, оно усилилось в разы, как и чувствительность, и так продолжается до сих пор.
Дисклеймер: после гистерэктомии не рекомендуют заниматься сексом и вводить что-либо во влагалище кроме свечей в течение минимум четырех, а то и шести недель, и сексом я занималась исключительно без проникновения.
Ну и, собственно, вишенка на торте – у меня больше нет менструаций. Вам даже не снилось, какая это свобода – в сексе, в передвижениях, в самоощущениях. Отмахав годы некомфорта, испорченных планов, трат на средства гигиены и т.п., могу официально заявить: нет большего проклятия, это крест и бремя, которые женщины вынуждены нести через всю активную фазу своей жизни, при этом подвергаясь унижениям и гонениям из-за менструаций. Мир сексизма открылся с новой стороны.
Мне оставили яичники, цикл продолжается, я могу отслеживать его по ощущениям – грудь наливается, аппетит просыпается, люди бесят…  Да, ПМС никуда не делся, идет в пакете с гормонами, которые производят яичники и которые жизненно важны для женского организма.
Что дальше? Все, как у всех. За гормонами нужно следить, как и проходить плановые УЗИ яичников и осмотры у гинеколога раз в полгода. Следующий назначен на конец весны, и я его не пропущу.

Читайте нас в Telegram-каналі, у Facebook та Instagram

Ми залишаємося незалежним та чесним жіночим виданням вже 7 років. На відміну від багатьох жіночих сайтів ми прагнемо відверто говорити про жінок та надати платформу для різноманітних голосів, які розповідають про справжнє життя, реальні проблеми жінок, їхні потреби, страхи, надії, про їхній досвід, успіх та досягнення. Кожна з нас заслуговує бути почутою. Кожна з нас може бути прикладом та натхненням для інших. Кожен, великий чи невеликий, внесок неймовірно цінний — він має важливе значення для захисту нашої редакторської незалежності та існування цього проєкту. Підтримайте The Devochki — від 50 гривень. Дякуємо!